Неточные совпадения
— Меня вы забудете, — начал он опять, — мертвый живому не товарищ. Отец вам будет говорить, что вот, мол, какого человека Россия
теряет… Это чепуха; но не разуверяйте старика. Чем бы дитя ни тешилось… вы знаете. И
мать приласкайте. Ведь таких людей, как они, в вашем большом свете днем с огнем не сыскать… Я нужен России… Нет, видно, не нужен. Да и кто нужен? Сапожник нужен, портной нужен, мясник… мясо продает… мясник… постойте, я путаюсь… Тут есть лес…
Она, однако, не
потеряла головы и немедленно выписала к себе сестру своей
матери, княжну Авдотью Степановну Х……ю, злую и чванную старуху, которая, поселившись у племянницы в доме, забрала себе все лучшие комнаты, ворчала и брюзжала с утра до вечера и даже по саду гуляла не иначе как в сопровождении единственного своего крепостного человека, угрюмого лакея в изношенной гороховой ливрее с голубым позументом и в треуголке.
«Конечно, это она потому, что стареет и ревнует», — думал он, хмурясь и глядя на часы.
Мать просидела с ним не более получаса, а казалось, что прошло часа два. Было неприятно чувствовать, что за эти полчаса она что-то
потеряла в глазах его. И еще раз Клим Самгин подумал, что в каждом человеке можно обнаружить простенький стерженек, на котором человек поднимает флаг своей оригинальности.
Затем наступили очень тяжелые дни.
Мать как будто решила договорить все не сказанное ею за пятьдесят лет жизни и часами говорила, оскорбленно надувая лиловые щеки. Клим заметил, что она почти всегда садится так, чтоб видеть свое отражение в зеркале, и вообще ведет себя так, как будто
потеряла уверенность в реальности своей.
Он пробовал также говорить с Лидией, как с девочкой, заблуждения которой ему понятны, хотя он и считает их несколько смешными. При
матери и Варавке ему удавалось выдержать этот тон, но, оставаясь с нею, он тотчас
терял его.
Слова эти слушают отцы,
матери, братья, сестры, товарищи, невесты убитых и раненых. Возможно, что завтра окраины снова пойдут на город, но уже более густой и решительной массой, пойдут на смерть. «Рабочему нечего
терять, кроме своих цепей».
«И бабушка пошла бы, и
мать моя, если б была жива… И этот человек готов идти — искать мое счастье — и
терять свое!» — подумалось ей опять.
В декабре 1849 года я узнал, что доверенность на залог моего имения, посланная из Парижа и засвидетельствованная в посольстве, уничтожена и что вслед за тем на капитал моей
матери наложено запрещение.
Терять времени было нечего, я, как уже сказал в прошлой главе, бросил тотчас Женеву и поехал к моей
матери.
Он
теряет веру после смерти горячо любимой
матери, его возмущает духовно низменный характер жизни православного духовенства, из которого он вышел, он не может примирить веры в Бога и Промысел Божий с существованием зла и несправедливых страданий.
— Родная!.. — чуть слышно шептала Настя у ног
матери. — Не на то ты растила меня, не на то меня холила!..
Потеряла я себя!.. Нет чести девичьей!.. Понесла я, мамынька…
Но, чтобы обратиться к нашему, то замечу про
мать твою, что она ведь не все молчит; твоя
мать иногда и скажет, но скажет так, что ты прямо увидишь, что только время
потерял говоривши, хотя бы даже пять лет перед тем постепенно ее приготовлял.
— Тут вышло недоразумение, и недоразумение слишком ясное, — благоразумно заметил Васин. —
Мать ее говорит, что после жестокого оскорбления в публичном доме она как бы
потеряла рассудок. Прибавьте обстановку, первоначальное оскорбление от купца… все это могло случиться точно так же и в прежнее время, и нисколько, по-моему, не характеризует особенно собственно теперешнюю молодежь.
Ежеминутная опасность
потерять страстно любимое дитя и усилия сохранить его напрягали ее нервы и придавали ей неестественные силы и как бы искусственную бодрость; но когда опасность миновалась — общая энергия упала, и
мать начала чувствовать ослабление: у нее заболела грудь, бок, и, наконец, появилось лихорадочное состояние; те же самые доктора, которые так безуспешно лечили меня и которых она бросила, принялись лечить ее.
На первый раз мы поместились в гостиной и в угольной комнате, где живала прежде тетушка; угольная
потеряла всю свою прелесть, потому что окна и вся сторона, выходившая на Бугуруслан, были закрыты пристройкою новой горницы для
матери.
Я подумал, что
мать ни за что меня не отпустит, и так, только для пробы, спросил весьма нетвердым голосом: «Не позволите ли, маменька, и мне поехать за груздями?» К удивлению моему,
мать сейчас согласилась и выразительным голосом сказала мне: «Только с тем, чтоб ты в лесу ни на шаг не отставал от отца, а то, пожалуй, как займутся груздями, то тебя
потеряют».
Мысль остаться в Багрове одним с сестрой, без отца и
матери, хотя была не новою для меня, но как будто до сих пор не понимаемою; она вдруг поразила меня таким ужасом, что я на минуту
потерял способность слышать и соображать слышанное и потому многих разговоров не понял, хотя и мог бы понять.
— Словом, вы чураетесь меня, как прокаженной, — медленно продолжала Александра Яковлевна, — и если явились ко мне выразить ваше согласие на брак с вашим сыном и даже просите моей руки, то это только потому, что я сумела сделать для вашего сына вопрос обладания мною вопросом жизни и смерти. Ко мне приехала не княгиня Гарина, а
мать, не желающая
потерять своего единственного сына и выбравшая между его смертью и женитьбой на актрисе из этих зол меньшее.
Устроившая свидание горничная первая в паническом страхе убежала из сада и разбудила всех в доме. Послышался шум и говор.
Потеряв всякое самообладание при виде смертельно раненного друга детства, думая о горе своей
матери, когда она узнает о ее бесчестии и ужасной катастрофе, которой она была причиною, Марья Валерьяновна воскликнула...
Потеряв не так давно свою
мать, оставившую ему, как единственному сыну, — отца он лишился ранее, — хорошее независимое состояние, он выхлопотал себе перевод в тот гвардейский полк, где служили Николай Павлович и Кудрин, и сразу почувствовал к ним род немого обожания.
— Конечно! Вот что он пишет: «Мы не уйдем, товарищи, не можем. Никто из нас.
Потеряли бы уважение к себе. Обратите внимание на крестьянина, арестованного недавно. Он заслужил ваши заботы, достоин траты сил. Ему здесь слишком трудно. Ежедневные столкновения с начальством. Уже имел сутки карцера. Его замучают. Мы все просим за него. Утешьте, приласкайте мою
мать. Расскажите ей, она все поймет».
Но ничего подобного не было — казалось, что подсудимые невидимо далеко от судей, а судьи — лишние для них. Утомленная,
мать потеряла интерес к суду и, не слушая слов, обиженно думала: «Разве так судят?»
Я думала: «Я умерла для семьи,
Всё милое, всё дорогое
Теряю… нет счета печальных потерь!..»
Мать как-то спокойно сидела,
Казалось, не веря еще и теперь,
Чтоб дочка уехать посмела,
И каждый с вопросом смотрел на отца.
Ты
мать потеряешь!»
И в горе упав на ручонки его
Лицом, я шептала, рыдая:
«Прости, что тебя, для отца твоего,
Мой бедный, покинуть должна я...
К объяснению всего этого ходило, конечно, по губернии несколько темных и неопределенных слухов, вроде того, например, как чересчур уж хозяйственные в свою пользу распоряжения по одному огромному имению, находившемуся у князя под опекой; участие в постройке дома на дворянские суммы, который потом развалился; участие будто бы в Петербурге в одной торговой компании, в которой князь был распорядителем и в которой потом все участники
потеряли безвозвратно свои капиталы; отношения князя к одному очень важному и значительному лицу, его прежнему благодетелю, который любил его, как родного сына, а потом вдруг удалил от себя и даже запретил называть при себе его имя, и, наконец, очень тесная дружба с домом генеральши, и ту как-то различно понимали: кто обращал особенное внимание на то, что для самой старухи каждое слово князя было законом, и что она, дрожавшая над каждой копейкой, ничего для него не жалела и, как известно по маклерским книгам, лет пять назад дала ему под вексель двадцать тысяч серебром, а другие говорили, что m-lle Полина дружнее с князем, чем
мать, и что, когда он приезжал, они, отправив старуху спать, по нескольку часов сидят вдвоем, затворившись в кабинете — и так далее…
— Понятие условное-с. Одни понимают его так, другие иначе. Да вот вам, для наглядного сравнения:
мать Агафоклея
потеряла жениха, пошла в монастырь, всю жизнь осталась верна его памяти, все имение раздала нищим и на старости лет имеет полное право сказать о себе: «я честная женщина»; ну, и наша общая знакомка Лидинька Затц тоже ведь с полным убеждением и совсем искренно говорит: «я честная женщина».
Из всего этого на веру можно было взять лишь то, что князь очень молод, служит в Петербурге, в одном из гвардейских полков, любим государыней и недавно
потерял старуху
мать, тело которой и сопровождает в имение, где около церкви находится фамильный склеп князей Луговых. Отец его, князь Сергей Михайлович, уже давно покоился в этом склепе.
Ей пошел сороковой год. Она наследовала от красавицы
матери — что глядела на нее с портрета — такую же мягкую и величественную красоту и высокий рост. Черты остались в виде линий, но и только… Она вся потускнела с годами, лицо
потеряло румянец, нежность кожи, покрылось мелкими морщинами, рот поблек, лоб обтянулся, белокурые волосы поредели. Она погнулась, хотя и держалась прямо; но стан пошел в ширину: стал костляв. Сохранились только большие голубые глаза и руки барского изящества.
Успокаивая себя таким образом, я сам стал
терять мое озлобление и начал рассуждать обо всем в духе сладчайшего всепрощения. Я даже нашел средство примириться с поступком дяди, стоившим жизни моей
матери.
Прасковья Ивановна лишилась
матери еще в колыбели, а десяти лет
потеряла отца.
— Я пришла к вам! — продолжала она дрожащим голосом. — Мне можно простить это безумство! Разве
мать, которая
теряет дочь, не должна изыскивать все средства… Вы врач, даже знаменитый врач. Всюду говорят о вас, вся Россия полна вашим именем. Я вспомнила прошлое, вспомнила те ужасные часы, в которые я познакомилась с вами под Киевом. В эти часы, вы после Бога, спасли мою дочь, мою Кору.
— Вот мы остались с тобою одни, — строго и печально сказала сестра брату после похорон
матери, отодвигая его от себя острым взглядом серых глаз. — Нам будет трудно, мы ничего не знаем и можем много
потерять. Так жаль, что я не могу сейчас же выйти замуж!
Сотни неразрывных нитей связывали ее сердце с древними камнями, из которых предки ее построили дома и сложили стены города, с землей, где лежали кости ее кровных, с легендами, песнями и надеждами людей —
теряло сердце
матери ближайшего ему человека и плакало: было оно подобно весам, но, взвешивая любовь к сыну и городу, не могло понять — что легче, что тяжелей.
Однажды, услыхав крик девочки,
мать совершенно
потеряла голову и, схватив меня за руку, сильно ее укусила.
Но когда узнала совершенно, что я
мать… не ведаю, что со мною делалось от радости; счастие мое было так велико, что я не смела ему предаться и потом боялась его
потерять.
Все мои деревенские удовольствия вдруг
потеряли свою прелесть, ни к чему меня не тянуло, все смотрело чужим, все опостылело, и только любовь к
матери выросла в таких размерах, которые пугали ее.
Две причины могли произвесть эту печальную перемену: догнав во всех классах моих товарищей, получая обыкновенные, весьма небольшие, уроки, которые я часто выучивал не выходя из класса, я ничем не был занят не только во все время, свободное от ученья, но даже во время классов, — и умственная деятельность мальчика,
потеряв существенную пищу, вся обратилась на беспрестанное размышление и рассматриванье своего настоящего положения, на беспрестанное воображание, что делается в его семействе, как тоскует о нем его несчастная
мать, и на воспоминание прежней, блаженной деревенской жизни.
Потеряв надежду жениться на
матери, граф устремил свои взоры на дочь; эта затея представляла немало трудностей, но зато она казалась вполне достижимою: путь, на который граф навел богомольную графиню, был верен, а выбор ее не мог пасть ни на кого другого.
Он
потерял уж на войне одного сына: милый юноша и теперь нередко в одежде ангельской посещает его и, указывая, с тоской невыразимою, на рану, которая точит ему грудь, кажется, говорит: «Отец, больно, очень больно!» За ним следовала
мать.
— Люблю Андрея за умную речь! — воскликнул боярин с умилением. — Однако время
терять попусту не для чего. Слетай к своей крестной
матери и позови ее сюда, слушать-де рассказы странника Афанасия Никитина.
Вот именно в них видите: то лихие соседи подметили свидание любовников, то намутили отцу и
матери; в иной песне жена хочет
потерять своего старого мужа, в другой жалуется на неверность, в третьей оставляют отца и
матерь для какого-нибудь молодца-разбойника — везде любовь женщины, готовой на трудные жертвы, везде разгулье и молодечество мужчин.
Обе
потеряли в детстве свою
мать, обе с детства перешли на чужое, но благодетельное попечение.
— Ничего этого не ведаю. Знаю только, что обстоятельства изменились.
Мать, услыхав, что за ней зорко следят, что замыслы Мерославского, ее патрона, с братией не удаются,
потеряв с Ричардом горячего исполнителя своих патриотических затей, видя их холодную поддержку в Владиславе, умерла, говорят, от разрыва сердца.
— Одна из пристяжных от моего бича лягнула ногой через постромку и пошла чесать. Сани немного на бок, мамаша струсила, вздумала выпрыгнуть, как русалка Леста, и прямо в снежный сугроб, почти под ноги лошади. С нами только тринадцатилетний мальчик. Я не
потеряла головы, остановила mes fiers coursiers, ввела буянку в постромочную дисциплину, усадила
мать и, как видите, предстою перед вами.
— Прошу не говорить этого! — окончательно
теряя всякое самообладание, в бешенстве крикнула я. — Моя
мать, тетя Мария и дедушка Магомет не были попрошайками, как вы говорите! Не были! Не смейте же говорить мне этого, бабушка! Да! Да!
Вынянчив
мать Ирены, Анжелику Вацлавскую, исколесив с ее
матерью, которая была артисткой, почти всю Европу, она и после смерти последней не
теряла из виду Анжелику, которая воспитывалась в Варшаве.
Отвлеченная мысль осуществляется в цехе, группа людей, собравшихся около нее, во имя ее, — необходимый организм ее развития; но как скоро она достигла своей возмужалости в цехе, цех делается ей вреден, ей надобно дохнуть воздухом и взглянуть на свет, как зародышу после девятимесячного прозябения в
матери; ей надобна среда более широкая; между тем и люди касты, столь полезные своей мысли при начальном развитии ее,
теряют свое значение, застывают, останавливаются, не идут вперед, ревниво отталкивают новое, страшатся упустить руно свое, хотят для себя за собою удержать мысль.
— Неприличное место выбрали, господа, для диспута, — говорили несколько лифляндских офицеров и дворян, благоразумнее других. — Не худо заметить, что мы, провозглашая о правах, нарушили священные права гостеприимства и
потеряли всякое уважение к прекрасному полу; не худо также вспомнить, что мы одного государя подданные, одной
матери дети.
И непременно наступит после этого пятиминутное молчание: словно испугалась мышь громкого голоса и притаилась… И снова вздохи и шепот. Но самое страшное было то, когда
мать белым призраком вставала с постели и, став на колени, начинала молиться и говорила громко, точно теперь никто уже не может ее слышать: тут казалось, что Линочка сейчас
потеряет рассудок или уже
потеряла его.
Забыли мы, что женщина Христа родила и на Голгофу покорно проводила его; забыли, что она
мать всех святых и прекрасных людей прошлого, и в подлой жадности нашей
потеряли цену женщине, обращаем её в утеху для себя да в домашнее животное для работы; оттого она и не родит больше спасителей жизни, а только уродцев сеет в ней, плодя слабость нашу.
Александр Иванович едва помнил добродушный, приветливый образ
матери, которую
потерял, имея пять лет, но глубоко врезались в его памяти и сердце предсмертный поцелуй ее ледяных губ и ее последнее благословение.